horst rosenfeld *
старший брат

fc: damiano david
дети в нашей деревне никогда не рисовали солнце желтым;;
только черным, выдавливая грифель так глубоко, чтобы бумага рвалась.

[indent]  [indent] потому что отец говорил:: настоящее солнце выжигает глаза тем, кто недостоин света.

нас выводили в поле, взрослые пели так громко, будто пытались заглушить чьи-то крики под землей. поначалу я думала: земля и правда кричит. ей больно каждую весну, когда мужчины вспарывают ее лопатами, прячут в рыхлой утробе семена и то, о чем детям лучше не спрашивать. отец говорил:: все живое должно однажды стать пищей.

[indent]  [indent] цветы — для пчел;;
[indent]  [indent] ягнята — для людей;;
[indent]  [indent] люди — для света;;

эта формула въелась в наши нёба, как мясо, которое давали только по праздникам, запивая водой из общей кружки с привкусом железа ;; и чем чаще произносили, тем меньше в ней оставалось слов. в конце концов это стало просто движением языка, чем-то вроде глотка или рвотного позыва.

мы верили, потому что у нас не было другого способа смотреть на мир, кроме как через швы на отцовских веках. дети вообще верят во все, что им говорят достаточно тихим голосом. особенно если этот голос гладит по голове перед сном. особенно если после него мать улыбается так спокойно, будто не видела, как днем кого-то тащили через двор, оставляя в пыли две длинные борозды от пяток.

мне до сих пор снятся белые одежды, сохнущие на веревках. они качаются на ветру, как повешенные люди. а ты во сне улыбаешься так спокойно, будто ничего страшного никогда не происходило.

в детстве мне казалось, что так живут вообще все. что в каждом доме перед ужином тушат свет и молчат, пока старшие шепчут молитвы в стены. что каждая мать умеет зашивать раны так же спокойно, как подшивать рубашки. что кровь отмывается от деревянного пола обычной водой.

у нас не было телевизоров. отец говорил:: в городах люди научились хранить дьявола в коробках с электричеством. у нас дьявол жил в подполе, в горле у самого старшего, в трещинах на иконе, куда стекал жир от лампад ;;. поэтому вечерами мы сидели при свечах, и лица взрослых плавились в огне, будто воск;; иногда мне казалось, что у них нет настоящих лиц вовсе;; только тени, натянутые на черепа.

ты  верил каждому слову.
(нет, даже не так.)
ты пил их, как молоко. смотрел отцу в рот с таким голодным обожанием, будто тот действительно говорил с богом. мне казалось странным, что господь создал целый мир, но ходить нам разрешалось только по одной тропе.

ты никогда не задавал вопросов. я думаю, именно поэтому культ любил тебя больше. такие люди удобны:: в них можно складывать чужую веру, как удобный контейнер для чужих истин, в который можно ссыпать гвозди вместо молитв.

ты был старше, и потому ему раньше доверили нож. небольшой, с костяной ручкой, красивый, почти праздничный. я тогда страшно завидовала. мне казалось, когда тебе дают нож, ты становишься взрослым. только много позже я поняла:: у нас взрослыми называли тех, кому уже объяснили, куда именно его вонзать.

тебе говорили:: боль очищает. и ты подставлял ладони, пока с них не слезла кожа полосками, как старая краска с иконостаса ;; тебе говорили:: сомнение — это зубы тьмы. и ты вырывал его из нёба щипцами, не дожидаясь, пока оно прорежется сквозь небо и заговорит голосом, который не вписан в молитвослов ;;

(ты вырывал с корнем, но корни шли в позвоночник, и каждый раз, выдергивая вопрос, ты становился на полсантиметра ближе к земле, из которой тебя пытались слепить)

тебе говорили: семья не отпускает;; и ты до сих пор называешь плен верностью, будто клетка, если обнять ее достаточно крепко, начнет биться в ответ сердцем, а не просто звенеть ржавыми прутьями в такт твоему пульсу ;;
тебе говорили. ты слушал. и теперь твой язык — не орган речи, а слепок с чужих голосов, застывший в гипсе детской покорности.

[indent]  [indent]  [indent] “раньше солнце тебя не пугало”. — говоришь ты.

но я помню: оно всегда было черным. просто нам заливали глаза расплавленным воском;; чтобы мы видели только обещанный нимб, а не обугленные кости на алтаре;;

сейчас я живу там, где окна не заколачивают на ночь, где двери открываются изнутри без отцовского «можно», где в супермаркетах мясо лежит под пленкой и никому не нужно читать над ним молитвы. я научилась говорить «нет» так, будто это слово не отравляет язык.

это не спасение. спасение не просыпается в три сорок семь ночи с ногтями, впившимися в собственные ладони, и первым делом проверяет, не пахнет ли в комнате воском, гарью и мокрой шерстью.

я не говорю о вас вслух. не потому, что берегу тайну, просто некоторые слова, если вынести их изо рта, начинают расти обратными корнями в желудок, в легкие, в тот слепой отсек сознания, где вы все еще сидите за ужином без меня.

скажешь «секта» — и сразу слишком коротко, как обрубок пальца вместо целой руки;;
скажешь «семья» — и хочется вымыть руки до мяса, скоблить, пока вода не пойдет розовой, а потом красной, а потом — черной;;
скажешь «брат» — и внутри открывается дверь, за которой ты все еще стоишь в белой рубахе, взрослый уже, выше отца, с тем же ясным лицом человека, который смотрит на мир зазубренными лживыми молитвами;;

ты пишешь редко. письма приходят не на адрес, а прямо в старый шрам под ребрами, без марок, без обратного адреса, без угроз, без обвинений.

«мы скучаем».
«мама стала слабее».
«отец больше не сердится».
«ты можешь вернуться, никто не будет спрашивать».

как будто я ушла не через лес в октябрьский ливень, задыхаясь так, что легкие стучали о ребра, а просто хлопнула дверью после семейной ссоры и до сих пор из упрямства не прихожу к ужину.

ты называешь мой побег заблуждением;; мой страх — болезнью;; мои воспоминания — тем, что город сделал с головой, через коробки с электричеством и мясо под пленкой;; иногда я думаю, что хочу спасти тебя. не как святая на картинке, не красиво. вытащить за воротник, орать в лицо, пока у тебя не треснет эта ровная, вылизанная вера, заставить вспомнить все, что ты назвал благодатью, хотя оно пахло кровью и мокрыми повязками.

иногда думаю, что это невозможно. что за годы отец так хорошо пророс в тебе корнями, что если рвать, то вместе с мясом, с позвонками, с тем тихим звоночком в голове, который говорит, что солнце черное;; иногда мне кажется, что ты и сам все знаешь. просто легче быть жрецом в доме ужаса, чем признать, что всю жизнь стоял на коленях перед пустым местом.

отец стареет, и его голос уже не гремит, как раньше, не срывает штукатурку с потолка, не закладывает уши свинцом ;; зато твой звучит все чаще.
я не знаю, стоишь ли ты теперь у алтаря, водишь ли детей в поле, повторяешь ли заученное про свет так, как когда-то повторял за ним, или уже говоришь от себя, тем страшнее, что разницы почти не осталось.

ты все еще там. среди белых рубах, черных солнц и лиц, привыкших улыбаться в нужные моменты. все еще зовешь клетку садом, жертву — праздником, молчание — миром. и, наверное, именно поэтому я все еще жду тебя. не прежнего — прежнего больше нет, а хотя бы того мгновения, когда в твоем безупречно выученном голосе впервые дрогнет что-то живое. когда ты посмотришь на солнце и вдруг заметишь: оно не было черным. это нам с детства рисовали ночь прямо поверх неба, мелом по асфальту, кровью по простыне, чужим голосом — по слипшимся от гноя векам.

---

связь: лс ❤️